Понедельник, Ноябрь 19, 2018
  • USD 26.25 | 26.50
  • EUR 30.50 | 31.00
  • RUR 0.41 | 0.43

Психиатр: «У Савченко нет шизофрении и всего такого. Особенность личности — это не диагноз»

Известный психиатр и правозащитник Семен Глузман рассказал об архивах Супрун, о том, что творится в закрытых учреждениях и почему реформа скорой — это преступление, пишут ВЕСТИ

— Недавно шли бурные обсуждения реформы в психиатрии. 655 особо опасных пациентов-уголовников должны теперь отправить на лечение ближе к дому — закрытое учреждение в Днепре расформировывается. Это правильно, не кроется ли здесь опасности для всех?

— В Днепропетровской спецбольнице МВД СССР за годы ее существования содержались не только убийцы, насильники и каннибалы, признанные психически больными, но и политические — диссиденты, выступающие против существующего строя. Первых было намного больше, вторых — единицы, и для них пребывание среди по-настоящему больных людей было настоящей пыткой. В КГБ были специальные формуляры, закрытые, секретные, по которым сажали антисоветчиков. Днепропетровская спецбольница в 1960–1970-х годах была самой ужасной.

Но, к счастью, это все осталось в прошлом. Сегодня в Днепре содержатся только настоящие убийцы и насильники, которые туда попали по решению суда, ведь только он на основании проведенной психиатрической экспертизы делает вывод, насколько человек опасен для окружающих. У нас в Украине было лишь одно такое закрытое учреждение. В горбачевские годы я ездил туда вместе с комиссией, в которую включили иностранцев. Политических там уже не было, но впечатление осталось ужасное от условий. Например, больные туберкулезом с открытой и закрытой формой лежали вместе. Но сегодня все там изменилось к лучшему, хотя условия и остались тяжелые: как ни крути — это тюрьма.

— И все-таки почему расформирование больницы наделало столько шума?

— Это опасно. Там содержится спецконтингент, за которым нужен определенный уход и надзор, ведь это, по сути, тюрьма для психически больных людей. Мы готовились к закрытию этой больницы задолго до решения Ульяны Супрун, но не знали, как сделать правильно. Несколько лет назад вместе с омбудсменом Валерией Лутковской там побывала иностранная комиссия во главе с Робертом ван Вореном, который когда-то боролся со злоупотреблениями в психиатрии в СССР. Они встретили людей, которые не должны были там находиться по своему состоянию. Но эксперты прекрасно понимали, что это проблема не этой больницы, а судов, которые их сюда направили. И главврач не может по собственному желанию никого выписать, только через суд. Сейчас уже изменился закон о психиатрии — сами пациенты могут требовать пересмотра их диагноза.

Когда пришла Супрун, она уничтожила всех главных специалистов Института психиатрии. Да, там надо было наводить порядок, сокращать, но не выгонять всех. Автоматически убрали всех специалистов в областях, остались какие-то мальчики и девочки, из которых никто не является толковым специалистом. Большинство из них просто психологи, не психиатры. Насколько мне известно, у Супрун появился советник, якобы судебный психиатр. Он когда-то работал в психбольнице в Днепре, где о нем остались не самые лестные воспоминания. И вот он ударил по ее больной точке — она же диаспорная американка, воспитанная на нелюбви к СССР. Он повез ее в Днепр, где она потребовала доступ в архив. Главврач не хотел, но она приказала выдать ей дело Леонида Плюща — математика, публициста, участника правозащитного движения в СССР, и Николая Плахотнюка — врача и общественного деятеля. Плахотнюка в 1972 году арестовали по статье «Антисоветская агитация и пропаганда». В сентябре экспертиза Института им. Сербского в Москве поставила ему диагноз «шизофрения с манией преследования, периодически невменяем». Киевский областной суд постановил направить его на принудительное лечение в спецпсихбольницу в Днепре, где он пробыл с 24 ноября 1972 по сентябрь 1976 года. Плющ был также арестован по обвинению в «антисоветской статье». Его направили на психиатрическую экспертизу в Киевскую областную больницу, но он был признан вменяемым. Тогда его отправили в Москву, где в Центральном институте судебной психиатрии имени В. П. Сербского его дважды признали больным так называемой вялотекущей шизофренией (диагноз, часто ставившийся диссидентам). С 15 июля 1973 года Плющ был помещен в спецпсихбольницу в Днепропетровске.

После того как Супрун побывала в архиве, тут же появилось сообщение: она открыла секретные архивы. При этом весь мир знал, что там сидели диссиденты, но никто не лез в документы, потому что есть такое понятие, как медицинская тайна, и мало ли какие медицинские заключения содержатся в делах пациентов. Так нельзя поступать. Если бы Супрун это сделала в США, она бы схлопотала срок. Плющ — мой друг. Он умер несколько лет назад. Я связался с его вдовой во Франции, и она выдала мне доверенность представлять ее интересы в суде и возбудить уголовное дело против Супрун за нарушение медицинской тайны.

— Но вы уже подали в суд на Супрун от имени Плюща?

— Нет еще. Это хлопоты и расходы. Да и потом, как мне передали, Супрун свою вину признала. Сказала, что была неправа. Но западные психиатры тоже возмутились тем, что она нарушила медицинскую тайну. Но что для нашей страны нарушить медицинскую тайну, если наш президент постоянно нарушает Конституцию?! Мы опубликовали письмо иностранных специалистов, но никакой реакции не последовало. Более того, Супрун весь архив из Днепра — дела пациентов со дня основания заведения — перевезла в Киев. Где архив сейчас, одному Богу известно. А ведь там много интересного, что нужно изучать, в частности, как ставились диагнозы некоторым пациентам.

Побывав в больнице, Супрун заявила, что медучреждение надо закрыть, потому что там сидели политические. Но тогда надо ликвидировать то помещение, где сейчас находится СБУ, потому что там сидели Стус, Светличный, Плющ, я. Если такая логика, давайте закроем Октябрьский дворец в Киеве, где в подвалах была пыточная.

Психиатрия сегодня нищая отрасль медицины, потому что на нее выделяется мизер, а закупки осуществляются по принципу «все самое дешевое и малоэффективное». Но при этом есть деньги на переселение 655 убийц и насильников, на это необходимо десятки миллионов гривен. И практически все главврачи, управления здравоохранения в регионах, прокуратура выступили против того, чтобы в их заведения поселяли убийц и насильников. Ведь не во всех регионах есть больницы с усиленным режимом содержания, где медперсонал специально обучен и знает, как обращаться с буйными пациентами.

— Народные депутаты на комиссии уже проголосовали за отставку Супрун. Как вы думаете, поддержат ли их коллеги в сессионном зале?

— Она неуязвима. То, что депутаты на комиссии не были против ее отставки, еще ни о чем не говорит. Верховная Рада за ее отставку не проголосует, потому что ее держит президент, и мы это все знаем.

— Как часто в современной психиатрии используют старые методы: ставят диагнозы, которые позволяют упрятать в больницы здоровых людей?

— К сожалению, это и сейчас практикуется. Сегодня можно заказать и купить диагноз. Адвокат Гинсбург как-то мне рассказывал, что в киевской больнице Павлова в субботу был «кавказский день» — приезжали уроженцы Кавказа и для своих подследственных земляков покупали диагноз. Также приобрел диагноз советник главы МВД Илья Кива, чтобы его не судили. Кроме того, как рассказывают, мама Вадима Рабиновича спасла его от смертной казни. Сегодня новый советник Супрун, который назначил себя главным судебным экспертом, восстанавливает эту схему под себя. А Минюст у нас же не занимается проблемами медицинских учреждений. У нас что — нет врачебных ошибок и преступлений? Полно! Но просто когда судебные медики принимают решение по своему коллеге, они же не могут выступить против своих. Так что не стоит удивляться тому, что врач всегда прав. Сейчас много злоупотреблений, и в некоторых из них даже прокуроры принимают участие. Самое страшное происходит с посмертными экспертизами. Скажем, умирает глава семейства, у него двое детей, но он оставляет наследство одному, любимому, а второму — ничего. Лишенный наследства заявляет: дескать, отец был недееспособен, а значит, наследство не может быть завещано только одному. Он подкупает экспертов, которые посмертно пишут, что глава семейства был недееспособен при жизни. Завещание аннулируется и оспаривается в суде.

— Сейчас есть политические заключенные?

— Как таковых нет. Людей по-прежнему отправляют в психбольницу, но не по политическим мотивам. Сегодня под пресс попадают критики власти. В основном это происходит в регионах. Несколько лет назад были случаи, на которые омбудсмен Валерия Лутковская очень резко реагировала, но сегодня даже не знаю, кого это интересует.

— Можно ли назвать заключенной по политическим мотивам нардепа Надежду Савченко, которой генпрокурор Юрий Луценко хотел назначить психиатрическую экспертизу?

— Сложно ответить на этот вопрос. Надежда — она дикарка. То, что она не нравится кому-то, — не повод делать все возможное, чтобы ее изолировать. Я с ней беседовал несколько раз. Могу сказать: у Савченко нет шизофрении и ничего другого. А особенности личности — это не диагноз. Ее психическое здоровье не вызывает сомнения. Она адекватная, в отличие от большинства тех, кто сегодня заседает в ВР и правительстве.

— Но все же согласитесь: реформы в нашей стране нужны. И то, что происходило в медицине, нельзя было так оставлять…

— Да, реформировать систему надо было давно, но не так, как это сейчас происходит. Врачи сегодня получают оклад, как санитарки. Но все об этом молчат. А если кто-то об этом скажет или напишет, его тут же обвинят в том, что, дескать, работает на Москву. У меня такое уже было. Я написал книгу по детской психиатрии, искал денег, чтобы ее издать. В итоге больше всего мне дал Виктор Медведчук, и, как мне говорили, Минздрав хотел меня обвинить в том, что я получаю деньги из России. Ощущение, что они пришли все развалить и ничего не построить. Притом что в основу реформы они взяли разработки Ирины Акимовой (в 2010–2013 гг. была первым заместителем главы Администрации президента Украины). Но нельзя было всю Украину с ног на голову ставить, надо было реформу делать в нескольких областях и на их опыте уже дальше внедрять. И так работает весь цивилизованный мир. Нельзя отменять скорые и заменять их какими-то парамедиками, нельзя младенцев и больных туберкулезом принимать в одной клинике — это преступление.

— Почему врачи молчат, если видят, что система рушится?

— Они уже поняли, что, во-первых, это бесполезно. А во-вторых, Супрун и ее команда всех посадила на крючок контракта. Это западная методика. С одной стороны, она хороша тем, что не надо ждать, когда руководителя вынесут вперед ногами. Но у нас эта форма используется в борьбе с неугодными — по определенным причинам контракт могут просто не перезаключить.

— Врачи сейчас массово уезжают на заработки… Скоро нас некому будет лечить?

— Ну при всем том, что сегодня творится, есть один плюс: на заработки в основном уезжают молодые врачи, а старые и опытные остаются, так как их там никто не берет. Вот пока они будут работать, до тех пор еще у нас будет медицинская помощь.